aizen_tt (aizen_tt) wrote,
aizen_tt
aizen_tt

Category:

Если перестройка потерпит поражение, то перестанет существовать мир

После оглашения  составов различных уполномоченных комиссий на партконференции слово предоставили известному актеру, режиссеру театра и кино, писателю,  председателю правления Союза театральных деятелей РСФСР Михаилу Ульянову, в тоже время члену Центральной Ревизионной Комиссии КПСС.  Ульянов больше известен всего множеством ролей в кино, главная из которых маршала Жукова.



Михаил Ульянов теперь выступал на партконференции


Он гремел так:
«В общем, все уже вроде сказано. И глубоко, и подробно. И в докладе Михаила Сергеевича Горбачева, и в бесчисленных выступлениях публицистики, которую мы все с такой жадностью читаем. Многое уже в культуре нашей сделано, много в раскрепощении духовного движения, в распрямлении сделано и делается. Можно было бы и не выступать и не говорить. Но почему-то у меня в душе гнездится тревога.

За стенами этого дворца ждет многомиллионный наш народ, ждет, что решит конференция, какие кардинальные решения примет, и ждет, надо сказать, с огромной жаждой, желанием. А в выступлениях некоторых делегатов опять звучат заверения, клятвы, обещания решить все задачи. И единственное, что мешает, по этим выступлениям, так это пресса. Вот сделаем ей укорот, и тогда все дело пойдет. Так ли это?

Это правда, что сегодня историческое время. Сегодня мы, как тот богатырь в сказке, выбираем единственно верный путь, другие дороги — гибель. Мы его выбрали, этот путь. Сегодня история дышит рядом с нами. Правда, в совсем недавние времена мы свыклись с тем, что у нас всё, или почти всё, называлось историческим. Любое мало-мальски здравое решение, а частенько и не совсем здравое, называлось историческим. Но сегодня — действительно рубеж истории нашей жизни: либо -либо.

Либо конференция выполнит волю и чаяния народа, страстно и давно желающего жить и работать в стране с четко выраженными законами, которые никому нельзя изменить, отменить, если они выражают интересы народа и утверждены волей народа. Либо опять будем вздрагивать от командного крика, не иметь ни малейшей гарантии от любых волево-приказных запрещений, изъятий, наказаний, беззаконий местного и не только местного покроя, вседозволенности бюрократии, всевластия партийного и хозяйственного аппарата, иной раз жившего до недавнего времени по купеческому принципу: что хочу, то и ворочу. Иногда такой ухарь-купец прикрывал беззаконие тряпицей демагогии, а часто даже этого камуфляжа не делал, уверенный, что стерпят, промолчат. И горькая правда в том, что и терпели, и молчали.
Либо диктат аппаратчика со всеми вытекающими последствиями, вплоть до культа и репрессий, либо народовластие, где будут царствовать не произвол, волюнтаризм и застой, а законность, конституционные гарантии, незыблемость права народа участвовать в устройстве собственной жизни, а не быть безгласным "винтиком".
За "винтики" поднял тост в 1945 году Сталин.»



Ульянов обличал ненавистных ему аппаратчиков мешающих «народовластию» и сказал, что Сталин поднял тост за винтики – за винтики, а не за советский и русский народ


Далее так:
«А в 1921 году Владимир Ильич писал в "Правде" в статье "О чистке партии": "Конечно, не всем указаниям массы мы подчинимся, ибо масса тоже поддается иногда... настроениям нисколько не передовым. Но в оценке людей, в отрицательном отношении к "примазавшимся", к "закомиссарившимся", к "обюрократившимся" указания беспартийной пролетарской массы, а во многих случаях и указания беспартийной крестьянской массы, в высшей степени ценны. Трудящаяся масса с величайшей чуткостью улавливает различие между честными и преданными коммунистами и такими, которые внушают отвращение...
Чистить партию, считаясь с указаниями беспартийных трудящихся,— дело великое. Оно даст нам серьезные результаты, оно сделает партию гораздо более сильным авангардом класса, чем прежде..." Итак, Сталин за "винтики", Ленин — "указания беспартийной пролетарской массы... в высшей степени ценны". Вот вам две позиции.

Сегодня — рубеж. История близко приблизилась к нам и с надеждой заглядывает нам в глаза: не ошибись, не струсь, не испугайся! Человек, сегодня ты еще многое можешь сделать, завтра может быть поздно! Будь умным, и не чужой дядя будет за нас решать, а мы сами должны отстоять и укреплять демократию и народовластие, другой силы нет. Мы — народ и партия — должны сами отстоять и укрепить права и законы, при которых можно будет жить безбоязненно и уверенным в завтрашнем дне.

Либо мы создадим такое положение, где демократия будет существовать как кислород для жизни, где будет цениться талант и труд, а не номенклатура и покладистость, где жизнь будет выдвигать наверх людей деятельных, головастых, самостоятельных, способных работать без понуканий и дерганий, либо будем опять, чтобы как-то жить, продавать наше богатство, искать виноватых и запрещать всякое свободомыслие. Было это уже, и слишком хорошо всем здесь сидящим известно, к чему это привело.

Если перестройка потерпит поражение, то перестанет существовать мир. Судьба мира висит на волоске и напрямую зависит от успехов перестройки.  Чем мы будем сильнее, тем спокойнее будет в мире. Это говорят во всем мире. Это уже понимает любой американский сенатор. А нашему родному администратору — главное удержать командное кресло, а там — трава не расти. К сожалению, это не преувеличение испугавшегося интеллигента, а действительность во всей ее драматичности.

Но кто же нам мешает сделать то, что светло и разумно задумано? Везде и всюду говорят и пишут: бюрократизм, бюрократизм, бюрократы. Да что же это за существо такое, невидимое и непостижимое? Все о нем знают, но никогда и никто не видел. Прямо какой-то снежный человек! Следов — тьма, все затоптано, а его никто в глаза не видел. (Аплодисменты.)
Вроде, как раньше говорили, нечистый дух. Ну ладно, в старину люди были темные, хотя и очень работящие, сами себя кормили, они верили в "нечистый дух". (Смех. Аплодисменты.)»

После этих пафосных речей артист заговорил о вопросах экономики:
«Но мы-то вроде цивилизованные люди. Если есть решение, как говорят люди умные, знающие, о госзаказе, который душит всякую инициативу предприятия и буквально его разоряет, если за министерствами оставлено право придумывать любые нормативы, отбирающие у хорошо работающего предприятия до 90 процентов их прибыли, если на кооператоров накидывают такую удушающую сеть прогрессивного налога, что все кооперативное, так нам нужное движение, захлебнется, а кооператоры махнут на все рукой и опять пойдут играть в домино, то это печально.

Но ведь эти законы придумывают люди, у них есть фамилии и есть посты, возвышаясь на которых они так усердно пилят сук, на котором мы еле сидим. Значит, нет силы, нет власти остановить эту "экономную экономику". А иначе как понять, что удивительные изобретения наших умельцев, наших Левшей годами не находят себе применения. Как понять, что умнейший председатель Михаил Григорьевич Вагин буквально кричит: дайте мне свободно работать. Директор знаменитейшего совхоза Аркадий Филимонович Вепрев тоже просит развязать ему руки. И просят они простого: дать им спокойно работать и кормить людей. А чиновники повисли на них, как свора на медведе, и рвут их своими инструкциями.
(Аплодисменты.)

Как примириться с тем, что большинство выпускаемых изделий и продукции нашей промышленности неконкурентоспособно на мировом рынке и что мы так отстали от техники, как говорят люди знающие? Неужели мы такие косорукие и такие безголовые? Кто или что мешает талантам, самородкам, здравому смыслу, логике, выгоде, наконец? Почему же он такой всесильный, бюрократ наш? А всесилен он потому, что бюрократ побеждает не логикой и лучшим решением, а силой захваченной власти. А захватив власть, он окружает себя и себе подобными, уж никому эту власть не отдаст.

Для того и номенклатура придумана, это как каста неприкасаемых. И придумано это не сегодня, это придумано тогда, когда много для нас придумано было плохого. Отсюда и поразительная приспособляемость, и удивительная непотопляемость номенклатуры, отсюда и удушение всего талантливого, ибо сравнение не в его пользу. Отсюда и славословие — надо же создать видимость дела. Отсюда бесконечные заседания, совещания, ибо только в этом толчении воды в ступе бюрократ силен. Видимость работы: решение принял! Отсюда бесконечный поток бумаг, который, как горный сель, душит и заволакивает все живое. Но именно это и надо администратору.

Народ спеленут запретительными путами, тогда бюрократ силен, тогда он всевластен, тогда он непобедим. Отсюда вседозволенность, отсюда бесконтрольность, отсюда закрытость и таинственность аппарата и партийного, и хозяйственного. Все это опять может привести к культу, может быть, еще более свирепому и жестокому. А почему нет? Есть у нас сегодня такие правовые, юридические, политические, конституционные гарантии, права, законы, которые бы оградили нас от возможного бесконтрольного администрирования, а там, глядишь,— и культа? Нет. И наша архиважная задача и народа, и партии найти, во что бы то ни стало найти, выработать такие законные гарантии, которые были бы непреодолимой преградой для любого лихого желателя покомандовать, попугать народ, пустить кровь. А что подобное абсолютно реально, показала горькая и жутковатая история со статьей Нины Андреевой. Эта статья застала нас врасплох. Многие, не все, но многие уже вытянули руки по швам и ждали следующих приказаний.

Горбачев М. С.

Михаил Александрович, она прислала письмо в адрес конференции. Письмо передано членам Президиума. Она настаивает на своем.

Ульянов М. А.

Вот видите как! Но не в ней дело, дело в нас, что мы перепугались ее письма. Вот что страшно.
(Аплодисменты.)
И появись они, эти указания, их моментально бросились бы выполнять, не задумавшись и не колеблясь. Раз написано в газете, значит, это указание. И хоть душа болела, а подавляющее большинство замерло и ждало предначертаний. И понимали, что это неверно, а ждали, тряслись, но терпеливо, послушливо и обреченно ждали. А не появись статья в "Правде", всколыхнувшая оцепенение, общественное молчание, ожидание, как шла бы наша конференция сегодня?


Вот ведь как глубоко в печенку въелись в нас послушливость и бездумная исполнительность! 150 лет назад Александр Сергеевич писал:

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу '.


Оглушила на время нас эта статья. Как выяснилось, мы еще боимся "сметь свое суждение иметь". Ну, положим, можно понять человека времен культа: боялись за свои головы. Действительно, было страшно, наверное. Можно понять человека времен волюнтаризма: верили без оглядки Хрущеву. Понять бы можно человека времен застоя, когда вообще ни во что не верили, видя вселенскую ложь и воровство. Но сейчас-то чего ждать?

Сейчас-то что мешает определиться, когда развязаны руки, раскрыты души? Неужто опять проклятый страх, который сидит в наших генах? Истинно сказано: надо прежде всего перестраиваться самому. Но, думается, что без правовых, экономических, политических, юридических рычагов, способных создать законно-охранное государство, не удастся изменить нам самих себя. Человеческий фактор без правовых основ не сыграет никакой роли. Так я думаю.

Два слова об отставании театра от жизни, которое сейчас существует, и за что нас справедливо критикуют. Почему-то кажется, что раньше театр всегда отвечал требованиям времени и мгновенно создавал спектакль, отражающий жизнь, а сейчас — нет или по крайней мере слишком мало. Но не забудем, как часто мы раньше декларировали события времени, как часто конъюнктурность являлась гарантом наших успехов на сцене. И хоть мы заклинали самих себя, что идейность должна быть художественно выражена в жизни, в жизни чаще злободневность считалась главным достоинством. И тут уж было не до художественности, тем более что злободневность очень высоко оценивалась и награждалась, а человек слаб и шел на это.

Конечно же были глубокие, талантливые произведения, не о них речь. И как трудно они пробивались, не об этом сейчас говорю. Главное-то в том, дорогие товарищи, что разве было когда-нибудь за последние годы, чтобы все встало на дыбы, все подвергалось анализу, поискам выхода из того тупика, в который нас загнала и политика культа, и политика застоя.
Тогда все было вроде ясно: вот враг народа, вот герой страны, вот кулак, вот активист, вот белый, вот красный. Все ясно. Сейчас поди разберись: кто "белый", кто "красный". Очень сложно.
(Аплодисменты.)
Сейчас время непривычное, многих пугающее. Есть растерянные, есть злые, есть ждущие своего часа, чтобы привести в чувство народ, не в меру разговорившийся. И обнадеживающе, и трудно сейчас.

А главное, публицистика сильнее всяких детективов. Знаменитый Мегрэ в подметки не годится Гдляну, что в Узбекистане работает следователем по особо важным делам. Мегрэ! Что такое Мегрэ по сравнению с тем, что открывает он там!
(Смех.)

Искусство — это как выдох, но, не набрав воздуха, не выдохнешь. Театр никогда не уходил от жизни и сейчас не уходит. Он вместе со всей страной разбирается, сопоставляет, ищет и многое уже делает. Союзы творческие много делают. Можно об этом много рассказывать, но я знаю, что вы начнете аплодировать и тут же не дадите и цифры произнести. Уже ясно, тут же все ученые на этой трибуне.
(Аплодисменты.)



Но я осмелюсь высказать несколько предложений. Мне представляется необходимым на конференции или после нее создать специальную комиссию, возглавляемую Генеральным секретарем и составленную из самого широкого круга народа и ученых, которая выработала бы систему выборов и в партийный аппарат, и в государственный аппарат.

Опыт выборов на XIX конференцию выявил настоятельную необходимость этого шага. Выборы должны выражать интересы народа и выдвигать действительно людей талантливых и смелых, верных и компетентных. Выдвигать и голосовать, а не назначать и утверждать малой группой. Разумно выработанная система выборов избавит нас от волюнтаризма аппарата и от путаницы в народной голове, которая тоже существует.

Второе предложение, из-за которого я сегодня действительно не спал всю ночь. Мне трудно будет произнести его, но произнесу. Предложение о сроках пребывания на любом посту и в партии, и в государственно-хозяйственной работе верное и жизненно необходимое. Тут уже появилось предложение: в виде исключения выдвигать и на третий срок, то есть на 15 лет. 15 лет — срок немалый.
Вы знаете, товарищи, что там, где у нас появляются щели исключения, там через краткое время открываются ворота и туда уже идут толпой и все исключительно исключительные. (Аплодисменты.)

Ради действительной демократизации, ради оздоровления жизни предлагаю сделать правилом, нормой — один срок, а на второй срок выбирать претендента, получившего не менее двух третей голосов тайным голосованием и с непременным участием конкурента или нескольких конкурентов, которые тоже голосуются. (Аплодисменты.)
Но нам нужен Михаил Сергеевич Горбачев на посту генсека на максимально большой срок. Слишком еще слабы наши демократические шлагбаумы, чтобы не бояться какой-нибудь напасти в виде "отца и учителя".
(Аплодисменты.)

А Горбачеву мы верим. Поэтому предлагаю на третий срок выбрать только Горбачева как чрезвычайное решение. (Аплодисменты.) Это исключение, а не правило, ибо сейчас идет социальная революция. В революции, на переправе коней не меняют, как говорят. Лидера нельзя менять во время такого серьезнейшего усилия.

Еще я подниму один вопрос, который наверняка не будет поддержан, но посмею. Считаю, что редакторов центральных, областных и краевых газет, а в республиках — республиканских и областных газет надо выбирать на съездах и пленумах. И тем самым ограждать их от тяжелой руки областного и республиканского руководства. Слишком завязаны газеты на местные власти, потому зависимые и безголосые. А без прессы, ее свободы, ее смелости тоже немыслимы ни демократия, ни гласность. (Аплодисменты.)
У нас однопартийная система, но в природе ведь все выстроено по принципу борьбы противоположностей. Вот здесь-то и нужна пресса, которая как противостоящая сила и может выполнять роль противоположности, если в этом возникнет нужда.

Я не понимаю одного. Мы провозглашаем критику и самокритику как способ самоочищения. Ну, с самокритикой ясно. Она и называется самокритика, то есть ты сам себя критикуешь. Трудно это, но допустимо. Ну а критиковать-то нас кто-то должен? А то опять получится самокритика. Во всем мире этим, вернее, и этим занимаются газеты и журналы. Ну а кто же будет критиковать и освещать события, становиться на сторону слабых и обиженных, искать правду да просто держать раскрытым окно в мир, как не газета или журнал? Так происходит во всем мире.

Это естественно. Но как совместить требования усиливать критику и жесткое требование заткнуть газете рот, если она, не дай бог, кого-то посмеет покритиковать? "Какой-то газетчик смеет критиковать выборного работника!" — недавно прозвучало на этой трибуне. Можно веру в перестройку потерять после таких заявлений. Во всем мире газеты всегда — острейшее оружие, а у нас некоторые товарищи хотели бы всю прессу держать в кармане.

О какой перестройке может идти речь, если газете запретить быть зеркалом, отражающим весь наш мир во всем его прекрасном и далеко не прекрасном разнообразии? Нет, дорогие товарищи, если перестраиваться, то надо перестраивать и наше отношение к газете как к "даме приятной во всех отношениях". Нет, пресса — это самостоятельная и серьезная сила, а не запуганная служанка некоторых товарищей, привыкших жить и руководить бесконтрольно. Но как раз с этим-то мы и хотим бороться.

Горбачев М. С.

Поднятый Вами, Михаил Александрович, вопрос очень важен. Если мы откажемся от того, чтобы двигать процесс гласности, критики, самокритики, демократии, перестройка погибнет. Мы твердо стали на путь гласности, и по нему надо идти неуклонно. И вот почему. Во-первых, наш строй народный, и народ должен участвовать во всех политических процессах, иметь возможность высказывать свою точку зрения, критиковать неугодных руководителей и недостатки. Тем самым люди будут проходить школу участия в управлении делами общества. Это ясно, и в таком направлении мы должны идти дальше.
Но, цитируя в своем выступлении эту мысль, прозвучавшую в докладе ЦК КПСС, Г. А. Арбатов остановился на полпути. Если бы он пошел дальше, то увидел бы, что в докладе сказано: нам нужно сейчас новое качество партийной прессы. Когда Владимир Ильич Ленин говорил о гласности, он предупреждал, что гласность — это разговор по существу, без литературного наездничества '.
(Аплодисменты.)
На конференции надо честно, по-партийному сказать, что речь действительно идет о судьбе страны, о том, как мы будем жить дальше, как будем строить общественные отношения.
В те минувшие времена в средствах массовой информации была монополия одних людей, и мы знаем, к чему она привела. А теперь мы видим, как потихоньку прессу как общенародную трибуну хочет монопольно использовать другая группа людей. Мы же хотим плюрализма мнений. Поэтому надо дать возможность высказывать в печати различные точки зрения, тогда станет яснее весь спектр настроений, проблем, и на этой основе мы сможем вырабатывать правильные решения.

Ульянов М. А.

У нас сейчас две монополии — одна на местах...

Горбачев М. С.

Так вот: нам нужно не заменять одну монополию другой, одну полуправду другой полуправдой. Нам нужна вся правда, как сама жизнь, мы должны знать ее и перестраивать ее на социалистических принципах, на принципах нашей морали, а не в угоду монополии другой группы. И вообще, сейчас, когда мы определяем линию, как дальше жить, надо думать не о том, кто завтра в каком кресле окажется, а думать о стране, о судьбе страны. Тогда мы найдем правду. (Аплодисменты.)
Различие между прессой местной и центральной содержит два момента. С одной стороны, местная печать медленнее включилась в процесс перестройки и еще не в полной мере развернула потенциал гласности, демократии. Это правильно. А с другой стороны, она избежала тех "лихих вещей", которые нам иногда преподносила центральная пресса.
В наших газетах и журналах могут иногда оскорбить человека. Разве это допустимо в социалистическом обществе? Об этом надо решительно сказать на конференции, но в то же время надо сохранить гласность и критику как форму постоянно действующего и активного общественного мнения страны. Без этого мы не решим стоящих перед нами задач. По-моему, у нас нет расхождений, Михаил Александрович.

Ульянов М. А.

Михаил Сергеевич, можно мне Вам задать вопрос?


Горбачев М. С.

Пожалуйста.

Ульянов М. А. Михаил Сергеевич, Вы за то, чтобы утишить прессу или, наоборот, как я Вас понял, поднять прессу, даже если она допустит ошибку? В этой борьбе ошибки могут быть. (Оживление.)

Горбачев М. С.

Михаил Александрович, главный урок прошлого состоит в том, что народ долгое время был выключен из процесса общественной жизни, процесса выработки и принятия решений. Сегодня через политическую демократию, прессу, общественные организации мы должны включать народ в эти дела. Но при этом мы не можем отдать прессу — эту общественную трибуну — в ведомство какой-то одной группы. Раньше была одна группа, теперь другая. Вот о чем идет речь. Это надо различать. (Аплодисменты.)
Расхождений я не вижу, я даже приветствую, что Вы начали этот разговор, потому что Вы дали мне возможность включиться в него. Тут должна быть полная ясность. Если кого-то задевает критическое выступление печати, но это выступление правдивое, что ж, переваривай его, иди к людям, выясняй у них, где и в чем ошибся, думай, как поправить дело. Тогда будет жить наша партия. Тогда при однопартийной системе у нас будет обеспечена такая демократия, которая не снилась никакому буржуазному обществу, желающему подать себя как образец демократии.

Ульянов М. А.

Совершенно справедливо, что пресса — это мощное оружие, им надо пользоваться умело и в интересах народа и партии.

Горбачев М. С.

Правильно. (Аплодисменты.)


Ульянов М. А.

Но это оружие, которое может и покарать. Это тоже правда.
Дорогие мои товарищи по перестройке, вы видите, какой редчайший, великолепный, исторический шанс у нас есть. Какие возможности обновления всей нашей жизни, какой свет надежды загорелся в глазах народа, который слишком много перестрадал. Так неужели опять, уже в третий раз, мы уступим бюрократической бездумной машине, наденем опять на себя хомут удушающего догматизма, опять взнуздаем себя рвущей губы уздой запретительства! Нет, давайте не забывать, во что обошелся народу так называемый период застоя.

Про культ говорить спокойно нельзя. Поверив Хрущеву, поверив оттепели 50—60-х годов, а потом, снова будучи отброшенным брежневским безвременьем, периодом чудовищного расцвета коррупции, взяточничества, невежества, да просто дикарства, выразившегося в стыдной игре знаконаграждения, народ махнул рукой и занялся всем, чем угодно, только бы во что-нибудь погрузиться. Именно в эти годы начался страшный запой народа, да еще всячески подогреваемый.

Так во что же может обернуться третье разочарование, если мы не выиграем этот нелегкий бой? Если такое случится, не будет нам прощения от наших детей, внуков и правнуков. Я не хочу, чтобы когда-нибудь о нас горько и страшно сказали словами Владимира Ильича Ленина: "...революционная фраза о революционной войне погубила революцию"'.
(Аплодисменты.)
Tags: XIX партконференция
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 20 tokens
Удивительно тонкий киношный троллинг, в определенный момент фильма у людей появляется стойкое отвращение к нетрадиционным связям, однако возникает оно именно в самом конце, когда ваш мозг буквально вывернут наизнанку. История про нарушение не только личного пространства, но и... (фото: Яндекс…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments